О демоне Сократа

«О демоне Сократа» — философский диалог Плутарха, входящий в состав его собрания «Моралии». Действие происходит в Афинах вскоре после освобождения Фив в 379 году до н. э. В центре повествования — беседа фиванца Кафисия, участника заговора против спартанских ставленников Архия и Леонтида, с афинянином Архидамом. Последний просит подробно рассказать как о событиях, приведших к освобождению города, так и о философских дискуссиях, которые вели заговорщики. Повествование периодически прерывается обсуждением духовных и философских вопросов, наиболее значимым из которых является природа божественного знамения (даймония) Сократа, давшего название всему трактату.

Две ключевые темы диалога — даймоний Сократа и освобождение Фив — тесно переплетены, хотя точный характер их связи остаётся предметом научных дискуссий. В трактовке Плутарха образы Сократа и Эпаминонда подчёркивают ценность философского воспитания и обуздания страстей. Философские разделы, посвящённые учению о демонах, перекликаются с идеями, изложенными в других сочинениях Плутарха — «О медлительности божественного возмездия» и «О лике, видимом на Луне».

1. Композиция

Основное действие трактата охватывает один день — от утра до вечера события, завершившегося освобождением Фив. Немецкий филолог-классик Вильгельм Крист охарактеризовал диалог как «своеобразное смешение исторической новеллы и философского диалога». В нём автор соединяет две важные для себя темы — патриотизм и интерес к философии, — а также на их примере раскрывает природу и значение человеческой добродетели (ἀρετή), особенно в её взаимодействии с судьбой (τύχη). Об этом прямо говорится в первой главе, где Архидам выражает желание не просто узнать о событиях, но, подобно зрителю, восхититься проявлениями добродетели во всём их многообразии. Эта мысль проходит через весь текст: заговорщики то ищут знамения для обретения мужества или понимания исхода своего предприятия, то обсуждают их, но продолжают действовать, несмотря на неопределённость и двусмысленность предзнаменований. Именно в этом, по Плутарху, и проявляется подлинная ἀρετή. Успех заговора в условиях опасности и неясности служит доказательством действенности и силы добродетели.

Общепризнанно, что трактат «О демоне Сократа» создан под влиянием платоновского «Федона». Параллель с ним видна и в интересе автора к божественному знамению Сократа. Подобно тому как «Федон» начинается с обещания Федона рассказать Эхекрату о последних часах Сократа и произнесённых тогда речах, Плутарх начинает свой диалог предварительной беседой, в которой Кафисий, младший брат Эпаминонда, бывший тогда афинским послом, обещает Архидаму и другим афинским друзьям поведать об освобождении Фив от власти проспартанских тиранов и о речах, звучавших в связи с этим. Как в «Федоне» философский разговор о бессмертии души обрамлён рассказом о предшествующих и последующих событиях (приход учеников в тюрьму и смерть учителя), так и у Плутарха основное философское рассуждение о даймонии Сократа включено в повествование об освобождении Фив. В начале диалога ученики фиванского сократика Симмия, известного по «Федону», застают его лежащим из-за больной ноги, подобно тому как друзья Сократа застают его растирающим ноги после снятия оков.

Вильгельм Крист, придававший особое значение исторической составляющей диалога, отмечал композиционное разнообразие сочинения Плутарха. Оживлению повествования способствует включение в рассказ пифагорейца Феанора, прибывшего в Фивы для посещения могилы Лисида, учителя Эпаминонда. Кроме того, в середину философской беседы вставлен исторический эпизод о вмешательстве Гиппосфенида, который самовольной отправкой гонца, призывавшего изгнанников вернуться, едва не погубил весь заговор. Эта вставка, по мнению Криста, заслуживает особой похвалы: она позволяет не упускать из виду нить заговора и вновь привлечь внимание читателя к действию, благодаря чему становится ясно, что главная цель трактата, несмотря на его название, заключается не в затянутом рассуждении о даймонии Сократа, а в живом и напряжённом повествовании об освобождении Фив. К композиционным недостаткам Крист относит использование косвенной речи, когда действующие лица не говорят непосредственно, а вводятся в пересказе Кафисия, излагающего ход событий афинским друзьям. Аналогичный приём был использован и в «Федоне».

1. Содержание

1. 1. Вступление

Во введении действие происходит в Афинах; фиванский посол Кафисий рассказывает афинянину Архидаму подробности восстания в Фивах в декабре 379 года до н. э. Архидам с самого начала задаёт тон: он хочет наблюдать в самих поступках отдельные черты добродетели в борьбе с судьбой и действия, вызванные разумом, соединённым с напряжением и страстью. В этой части противопоставлены два типа характера: Пелопид, от природы склонный к благородным поступкам без философского образования, и Евмолпид с Самидом, склонные ко злу из-за горячей и страстной натуры. Эпаминонд же демонстрирует влияние воспитания: он поддерживает заговор, но не присоединяется к нему активно, руководствуясь разумными основаниями.

Первый крупный раздел посвящён оракулам, знамениям и прорицанию. Плутарх приводит два сообщения из демонической сферы: события, связанные с открытием гробницы Алкмены, и оракул, данный делосцам. Эти примеры призваны показать, что существуют общепринятые способы общения божественного или демонического начала с людьми; сами оракулы не являются двусмысленными уловками, но имеют философский смысл и моральное содержание. Вслед за этим разворачивается дискуссия о прорицании. Галаксидор выражает презрение к разговорам о знамениях и снах, утверждая, что философия действует только разумом. Прорицатель Феокрит возражает, ссылаясь на даймоний Сократа. Полимнид замечает, что знак Сократа иногда считали чиханием, но сам он так не думает, поскольку Сократ слишком решительно полагался на знамения, что было бы странно, будь они чем-то столь же незначительным, как чихание. Галаксидор парирует, что прорицатель способен в малом знаке усмотреть великое, и малое знамение может иметь божественное происхождение. Вопрос, требовал ли даймоний Сократа истолкования, остаётся открытым; Галаксидор просит Симмия разрешить спор. Ответ Симмия заключается в том, что даймоний Сократа был не знаком, требующим прорицательского толкования, а голосом демона (δαίμων), который непосредственно направлял Сократа. Оракулы и прорицания не могут давать постоянного активного руководства, тогда как даймоний Сократа имел именно такую природу.

1. 1. Характер Эпаминонда

Эпаминонд, близкий друг Пелопида, был учеником пифагорейца Лисида. После разгрома пифагорейской школы в Кротоне сторонниками Килона спаслись только двое; в большинстве источников это Лисид и Архипп Тарентийский, тогда как Плутарх называет вторым Филолая, заменив малоизвестного Архиппа на более известную фигуру. Согласно Ямвлиху, Лисид переселился в Ахайю, а затем в Фивы, где его слушателем стал Эпаминонд, называвший его отцом. Плутарх подтверждает это и добавляет, что на надгробии Лисида он был назван отцом сыновей Полимнида. Пифагореец Феанор пытается убедить Эпаминонда принять денежное вознаграждение за заботу о Лисиде, но тот отказывается. Причины отказа излагаются подробно и составляют центральную часть диалога. Феанор приводит логический аргумент: если кому-то подобает дарить дар, то подобает и принимать его; данный дар, как все согласны, прекрасен и достоин философа, следовательно, и принимать его должно быть подобающе. Эпаминонд отвечает, опираясь на аристотелевскую этику: привычкой и упражнением разум способен подавлять даже врождённые желания; точно так же могут быть изжиты и приобретённые желания, а вместе с ними воспитаны соответствующие добродетели — самообладание и справедливость. Упражнение в справедливости заключается не в воздержании от воровства или предательства, но в отказе от законной выгоды, от незаслуженной удачи, от найденного клада и тому подобного. Тот, кто упражняется, отказываясь от законно приобретённых денег, тем более способен воздерживаться от незаконных поступков. Таким образом, Эпаминонд отказывается от законного и щедрого дара ради возрастания своей справедливости. Симмий замечает, что величие Эпаминонда объясняется тем, что его отец Полимнид с самого начала дал детям наилучшее философское воспитание; за способностью Эпаминонда правильно решать стоит привычка, выработанная всей жизнью.

Следующий эпизод с Гиппосфенидом иллюстрирует недостатки, проистекающие из отсутствия такого воспитания. Гиппосфенид известен своей слабохарактерностью; позже заговорщики подозревают его в предательстве из страха. Множество причин, которые он приводит, чтобы оправдать отправку гонца с приказом вернуть возвращающихся изгнанников, показывает, что его рассуждения основаны не на логике, а на робкой природе. Не исправленная воспитанием, эта природа заставляет его ужасаться любого тревожного знамения или сновидения. Такие знаки нуждаются в истолковании, но истолкование зависит от природы и установок того, кому они являются; следовательно, знак сам по себе не может служить положительным руководством, но должен быть представлен человеку, чья природа позволяет распознать его истинный смысл.

Кафисий, брат Эпаминонда, изображает его неспособным убедить «многих» воздержаться от междоусобной крови и решившим самому в ней не участвовать; в другом месте на прямой вопрос заговорщиков, включая Кафисия, присоединиться к нападению, Эпаминонд отвечает неизменным отказом. Неучастие Эпаминонда в заговоре не связывается с его даймонием, которого в нём признаёт пифагореец Феанор, но объясняется Кафисием как противоречащее его природе. В месте рукописи, восстанавливаемом приблизительно, говорится, что «он противник беззакония и кровопролития и готов на все ради безопасности отчизны». Хотя в тексте Плутарха дальнейшего упоминания об этом опасении нет, Ксенофонт свидетельствует, что фиванские освободители, несмотря на обещания спартанскому гарнизону, действительно прибегли к убийствам. Опасение Эпаминонда, что страстный нрав кого-либо из заговорщиков приведёт к кровопролитию, перекликается с рассуждением Сократа в «Государстве» Платона о философе, который не желает участвовать в несправедливости и неистовстве толпы и потому остаётся в стороне, довольствуясь тем, что сам может избежать неправедных и нечестивых дел. Когда прорицатель Феокрит упрекает Эпаминонда в медлительности и недостатке рвения, противопоставляя его заговорщикам, которые рискуют жизнью ради отечества, в этом имплицитно содержится обвинение в трусости. Кафисий в ответ излагает причины поведения брата, сводящиеся к отказу от действий, противных его природе и суждению. Позднее сам Эпаминонд добавляет к этому доводу, что люди, не запятнавшие себя участием в междоусобном кровопролитии, будут пользоваться доверием сограждан, и к их советам станут меньше относиться с подозрением, чем намечается связь между философским образованием и будущей политической деятельностью. Обвинение в трусости тем самым снимается. В отличие от Сократа, у Эпаминонда свобода от страстей и избыточных желаний, природных и приобретённых, достигается, по его собственным словам, привычкой и упражнением. Таким образом, его бесстрастие оказывается результатом философского воспитания, тогда как у Сократа оно врождённое, обусловленное руководством даймония с самого начала жизни.

1. 1. Даймоний Сократа

Беседа о даймонии Сократа состоит из двух частей, разделённых сменой действующих лиц. В первой, происходящей днём, охватывающей главы с 9 по 12, участвуют прорицатель Феокрит, Фидолай из Галиарта, Галаксидор и Полимнид, отец Эпаминонда. Во второй, происходящей ночью того же дня, включающей главы с 20 по 24, разговор ведут Симмий и пифагореец Феанор, прибывший в Фивы из Италии. Симмий, согласно сведениям главы 7, после смерти Сократа отправился с Платоном и Евклидом из Пепарефа в Египет, откуда через Карию, где они встретились с математиком Евдоксом Книдским, вернулся в Фивы. Время путешествия определяется двумя ориентирами: прибытие в Египет совпало с посольством спартанца Агеторида, отправленного Агесилаем после похода в Беотию после 394 года до н. э., а возвращение Симмия на родину произошло незадолго до освобождения Фив в 379 году до н. э. По другим данным, Платон уже в 385 году до н. э. находился в Греции, поэтому Плутарх, вероятно, несколько сдвинул дату возвращения Симмия, приблизив её к 379 году, чтобы усилить связь с основным действием.

В главе 11 Галаксидор, ссылаясь на мегарика Терпсиона, трактует даймоний Сократа как внешние знаки (чихание, голос птиц и т. п.), которые служат божественным предостережением. Во второй части рассуждения пифагорейцы истолковывают даймоний как внутренний голос, воспринимаемый не чувствами, а разумом. Хотя позиция Галаксидора прямо не опровергается (Кафисий, передающий разговор, отсутствовал при некоторых репликах), из последовательности частей и большего авторитета Симмия и Феанора видно, что Плутарх сам придерживается пифагорейского взгляда. Феокрит возражает, ссылаясь на даймоний самого Сокра